Большинство вологжан честно выполнили свой долг и на фронте, и в тылу, несмотря на голод и лишения.
Фото с сайта «Память народа»
«Зарвавшееся» начальство призвали к ответу
1203
Какое наказание понесли «хлебные извращенцы», зачем управдомам понадобились «мертвые души» и как жалоба на дырявую обувь вывела на след поджигателя - об этом и многом другом рассказывает очередная подборка документов, предоставленных «Красному Северу» Государственным архивом Вологодской области и музеем регионального управления ФСБ.
Борьба с перегибами
Деятельность органов Госбезопасности в годы Великой Отечественной войны не ограничивалась только поиском шпионов и диверсантов. Не менее важным направлением стала кропотливая работа по выявлению и устранению различных «перекосов» в тылу, каковых тогда тоже хватало. И борьба с такими перекосами помогла спасти сотни, а может быть, даже тысячи человеческих жизней.
Не секрет, что военные годы были не только героическим, но и голодным временем. Столкнулась с этим явлением и прифронтовая Вологодская область, где также были установлены крайне скудные «карточные нормы» на хлеб, мясо и крупы. Особенно тяжело приходилось сельским жителям и эвакуированным в нашу область ленинградцам. Карточки для них часто заменялись продпайками, распределением которых занимались уполномоченные и власти на местах, что порождало почву для злоупотреблений.
Все это видно на примере спецсообщения, направленного в феврале 1943 года начальником вологодского УНКВД Львом Галкиным руководителю облисполкома. Причем документ озаглавлен с присущей тому времени прямотой: «Об извращениях в снабжении хлебом семей военнослужащих в Тотемском районе». В нем говорится, что «по решению председателя Тотемского райисполкома вопрос снабжения хлебом передан на рассмотрение руководителям сельсоветов, что привело к ...незаконным отказам в выдаче продовольствия». Приводились и конкретные примеры. В Верхне-Толшменском сельсовете нетрудоспособной жене командира РККА Машариной и четырем ее несовершеннолетним детям было отказано в выдаче продовольствия под предлогом, что ее супруг до призыва на службу «никакого отношения к сельскому хозяйству не имел, так как работал комендантом трудпоселка».
В сильном истощении находилась тогда и многодетная семья Стуловых, эвакуированная из Мурманска. Их лишили хлебного пайка на том же основании: якобы до переезда на Вологодчину и жена, и муж-военнослужащий никогда не состояли в колхозах. В поисках справедливости женщина безуспешно обивала пороги сельсовета полтора месяца и, чтобы семья не умерла от голода, была вынуждена поменять на скудные продукты все свои вещи.
Эти и десяток других аналогичных фактов из спецсообщения привели к разбирательству и «оргвыводам», тем более выяснилось, что о бедственном положении ряда местных семей в Тотемский райком и райисполком ранее докладывал начальник районного УНКВД, но никаких мер принято не было. Судя по последующим резолюциям, двух руководителей тотемских сельсоветов сняли с работы, нескольким работникам местного райисполкома объявили выговоры «за бездушное отношение к людям», а указанные в спецсообщении семьи вновь стали получать хлебные пайки.
Главного поставили на место
Особенно трудной ситуация была в западных районах. Подтверждает это и еще одно спецсообщение 1943 года, подготовленное на основании прошедших военную цензуру писем в Красную армию от жителей Бабаевского, Кадуйского, Кирилловского, Вашкинского и существовавшего тогда Борисово-Судского районов. В нем приводятся выдержки с многочисленными жалобами на местных чиновников и управленцев за их «бездушно-бюрократическое отношение».
В тему
Еще одной важной задачей Вологодского УНКВД военных лет стала борьба с казнокрадами и нечистыми на руку управленцами, наживавшимися на перепродаже дефицитных вещей и продуктов. Правда, многие сотрудники милиции и госбезопасности ушли на фронт, и оставшиеся на местах физически не могли справляться со всем объемом работы, но с конца 1943 года в органы стали возвращаться раненые фронтовики, и количество выявленных хищений и мошенничеств вновь стало расти. Например, в Вологде обезвредили преступную группу, занимавшуюся хищением валенок с военного склада (всего было вынесено около 500 пар катаной обуви) для дальнейшей перепродажи на рынках. В Грязовецком районе задержали начальника артели и двух его подчиненных, «химичивших» с накладными на сапоги - по бумагам они направлялись в освобожденную от фашистов Ростовскую область, а по факту оставались у нас в регионе и попадали на черный рынок.
В Вологде изобличили руководителей счетной конторы (аналога современной управляющей компании), которые вместе с управдомами завышали численность жителей на участке и получали лишние продуктовые карточки, которые также перепродавались и менялись на продукты.
В тайнике у одного из управдомов нашли крупную сумму денег и около десятка золотых часов - все это было конфисковано и передано в фонд обороны. После нескольких громких дел начальники на местах стали гораздо законопослушнее. И если в 1944 году на территории нашей области было расследовано более 2 200 дел, связанных с хищениями госсобственности, то в 1945-м число таких преступлений сократилось более чем наполовину.
Из письма мужу-фронтовику от жительницы Вашкинского района Есиной: «Живем очень плохо, хлеба никакого нет, только и питаемся одним мхом, да маковками. Ты пишешь, что действовать надо через райисполком, писали туда - тишина. Потом писала в область, пришел ответ - снабдить пайком красноармейскую семью. Но они (видимо, районные или сельсоветовские власти. - Прим. ред.) все равно не дают, прямо губят...»
Перекликается с этим посланием и письмо крестьянки Емельяновой из деревни Китасовская:
«...Нашу местную власть не беспокоит то, что мы сидим голодные, они-то ведь сыты! Вот, Федя, как мы тут живем: собрались пять человек, написали в область заявление, получили ответ, что снабдят нас хлебом. Но председатель сельсовета ответил, что он области не подчиняется. Мол, обращайтесь куда хотите, я сам тут себе начальник».
Но жаловались тогда вологжане не только своим воюющим родственникам. Популярными стали и письма их командирам.
Из письма жительницы села Борисово-Судское Антоновой: «Товарищ лейтенант, получила вашу благодарность за сына. Мой муж тоже сражается с фашистскими людоедами. Имею троих детей, сама инвалид второй группы, но помощи нам нет. Дочь летом собирала ягоды и грибы. Ей должны были выдать мануфактуру за это, но продавец магазина все выдала только своей шайке приближенных. Вот и начальник лесничества категорически отказался выделить лошадь для подвоза дров, а свое хозяйство он устраивает как хочет. Прошу вас подействовать на наше зарвавшееся руководство, чтобы они на нас тоже смотрели как на равных членов Родины...»
Вопреки распространенному мнению, что всех жалобщиков тогда априори записывали в паникеров и «очернителей» и поступали с ними по суровым законам военного времени, никаких репрессий в отношении отправителей писем не было. По крайней мере, подтверждающих это документов в архивах нет.
Кстати, перепроверять факты из писем действительно было необходимо. Находились ловкачи, которые такими посланиями пытались свести личные счеты с руководителями на местах и с продавцами сельских магазинов, в том числе и для того, чтобы самим занять «хлебные» места. Но в подавляющем большинстве случаев факты все-таки подтверждались. Именно так произошло и с попавшим в поле зрения цензоров письмом кирилловчанки Филипповой, жаловавшейся супругу-фронтовику на непорядки в леспромхозе, в частности на то, что ей уже два года не выдают новые сапоги. В ходе проверки в поле зрения оперативников попал некий гражданин Уманский, умудрившийся устроиться на лесозаготовки без каких-либо документов.
Выяснилось, что он попал на Вологодчину из Карелии еще осенью 1941 года, самовольно присоединившись к группе работников леспромхоза, эвакуировавшихся в нашу область. Сам себе выписал справку о трудоустройстве, а затем зачем-то проник на строящийся аэродром и попытался поджечь вокруг него лес. Арестованный стоял на том, что решил устроить диверсию исключительно из-за прежних обид на советскую власть. Был приговорен к 10 годам заключения.
Максим ВОЛОДИН
Комментарии (0)