Перед тем, как выброситься в окно, он вспоминал о вологде...
Array
(
)
1
1658
Лубянка Ему было всего 46 лет, когда его жизнь закончилась броском с пятого этажа в открытое окно внутренней тюрьмы ЧК. Поразительная деталь: перед этим, расхаживая по комнате (и убаюкивая тем самым уставших охранников), он рассказывал о своей вологодской ссылке. Об этом свидетельствует недавно изданный сборник документов « Б. Савинков на Лубянке». Вспоминал ли он при этом о жене Вере Успенской и детях, Татьяне и Викторе, к сожалению, не известно. Но можно догадываться, что он думал прежде всего о них. Кинолента жизни перед концом всегда прокручивается назад. И один из её кадров - фотография, сделанная в Вологде во время ссылки, - наверняка всегда стояла у Б. Савинкова перед глазами. Из множества сюжетов, связанных с его необычайно сложной биографией, на первый план обычно выдвигаются два - ранний, террористический и поздний, лубянский (которому предшествовала знаменитая операция ЧК « Синдикат-2»). Гораздо менее исследованы личная жизнь и литературное творчество Савинкова (псевдоним В. Ропшин). И то, и другое в итоге гораздо более интересно, потому что позволяет уйти от привычной демонизации Савинкова и увидеть в нём человеческие черты. Вначале о первой любви. Вера Успенская была дочерью Глеба Ивановича Успенского - знаменитого в те годы (конца XIX века) писателя. Рассказы и очерки Успенского о крестьянской «власти земли», а ещё более - о « больной совести» русской интеллигенции - будоражили всё общество. Вера была необычайно красива. Её удивительные глаза, наполненные, как у отца, вечной печалью, казалось, сошли с иконы Богородицы. Недаром портрет юной Веры написал художник Н. Ярошенко - автор знаменитой, восхищавшей Л. Толстого, картины «Всюду жизнь» (ссыльные из окна зарешеченного вагона смотрят на голубей). Яро-шенко называли « Глебом Успенским в живописи», и это тоже многозначительно. Ещё более символично в предыстории первой любви Савинкова то, что его мать (актриса и писательница) была родной сестрой Ярошенко. Возможно, и его первое знакомство с Верой произошло где-то «на фоне» её портрета. Но конкретное свидетельство об их близости относится к 1898 году: он был студентом Петербургского университета, а она - слушательницей Бестужевских курсов. Комната на Васильевском острове, «лампа с зелёным абажуром, друг против друга мы с Савинковым, а в полутьме, завернувшись в большую шаль, с бледным и испуганным лицом наша хозяйка. Испугаться было действительно чего. Между нами идёт страшный спор, и хозяйка как бы боится, чем он кончится» (воспоминания Е. Колосова). Можно понять, что уже в то время юный 19-летний Савинков - беспокойная душа, яростный полемист, у него по-своему «больная совесть». Он уже пострадал от царской полиции в Варшаве (где жил с отцом), а в Петербурге за участие в студенческой демонстрации получил удар нагайкой. Но тогда он ещё не радикал, а умеренный социал-демократ. Возможно, его примиряет с жизнью вспыхнувшая любовь: ему жаль лишний раз волновать столь хрупкую, ранимую Веру. А она так же горячо любила его: «Борис лучше, чем о нём думают», - всегда повторяла она. Вологда В вологодскую ссылку в 1902 году она поехала вместе с ним - как истинная декабристка. На фотографии Вера Глебовна слева, у неё на руках маленький сын Виктор, рядом дочка Таня («Каня», как она сама по-детски выговаривала, потому и первый литературный псевдоним Савинкова «Б. Канин»). Вверху слева брат Веры, рядом, в белом, всегда узнаваемый Борис Савинков, а внизу его отец Виктор Михайлович, потомственный дворянин, статский советник, юрист, мировой судья в Варшаве, приезжавший в Вологду навестить сына и его семью. Эту фотографию нашёл в московских архивах известный вологодский исследователь биографии Савинкова В.И. Новосёлов. Он считает, что снимок сделан в 1902 году. На этот счёт нужны дополнительные изыскания. Как я полагаю, снимок относится скорее к весне 1903 года, к кануну побега Савинкова из Вологды за границу через Архангельск (побег состоялся в июне 1903-го). Логика простая: он не мог бросить просто так Веру и детей и специально вызвал отца для помощи в их переезде в Варшаву. К моменту его побега они уже покинули Вологду и были в столице царства польского. В сущности, это последний прощальный - как и задумал Савинков -семейный снимок. Известны его записные книжки периода побега, когда он плыл на пароходе из Архангельска в Норвегию: «Тоска, как зверь... Вера, Вера, Вера! Каня, Витя, мои милые... Чем дальше я от Веры, тем больше думаю о ней, тем сильнее чувствую, как люблю её...» Считается, что именно вологодская ссылка навела Савинкова на необходимость террора против представителей царской власти. Но надо заметить, что из Вологды он убежал прежде всего из-за грозившей ему ссылки в Сибирь. Там, в Якутии ( аналог последующей Колымы), уже находился его брат Александр, бывший студент петербургского Горного института. Вскоре, не выдержав беспросветности ссылки, брат застрелился. Известие об этом, а также и известие о том, что второй сын Борис приговорён к виселице, повергло их добродушнейшего отца Виктора Михайловича в умопомешательство. Мать с Верой ездили в 1906 году в Севастополь, где был вынесен приговор Борису, чтобы ходатайствовать о его помиловании. Но он - как истинный Монте-Кристо - бежал из тюрьмы. Это стало звёздным часом его политической карьеры (точнее - легенды), но для семьи обернулось трагедией. Больше, насколько известно, они не виделись: Савинков надолго остался во Франции, а в России появился лишь после Февральской революции 1917 года. Франция Во Франции он жил в основном литературным трудом. В 1908 году Савинков начал писать « Воспоминания террориста» и почти одновременно - первый знаменитый роман «Конь бледный». Его вдохновительницей (музой назвать трудно, скорее - наставница) была Зинаида Гиппиус. Она редактировала роман, и само название, взятое из Откровения Иоанна Богослова («...И вот конь бледный, и на нём всадник, которому имя смерть, и ад следовал за ним»), придумано ею. Самым важным для неё и её мужа Д. Мережковского в этот период, как она писала, было одно: «Вытащить Савинкова из террора». Это удалось - но лишь на десять лет. Причём благодаря не столько влиянию Гиппиус, сколько нашумевшему « делу Азефа». В этом деле « великого инквизитора-провокатора» Савинкову выпала незавидная роль: как оказалось, он был лишь пешкой в двойной игре Азефа. Причём активность Савинкова в двух самых громких терактах начала ХХ века -убийствах министра внутренних дел В. Плеве и великого князя Сергея (дяди Николая II) на поверку была преувеличенной. «Воспоминания террориста» на сей счёт не являются объективным источником. На самом деле руководил всей игрой мрачный и загадочный Азеф, который чутко улавливал настроения в обществе и в правительстве ( в отношение недовольства теми же Плеве и князем Сергеем, которых Азеф и погубил - чужими руками). Литературные версии любых событий всегда более живучи, чем строгие факты. Своими книгами Савинков создал миф вокруг своей личности - и это было свойством его богатой артистической натуры. «Человек в высшей степени театральный», - назвал его близко знавший ещё по Вологде А. Луначарский. И недаром среди шпиков-филеров Савинков проходил под кличкой «Театральный»... Всегда возникает вопрос: был ли Савинков только циничным игроком, авантюристом-имморалистом или у него имелся некий нравственный стержень? Во имя чего он боролся? Ответы на этот вопрос нужно искать и в литературных произведениях Савинкова, и в его публичных заявлениях. Кроме «Коня бледного», в котором внутреннее преодоление террора у автора только началось, большое значение имеет повесть «То, чего не было» (ею, кстати, восхищался в юности В. Шаламов). В ней звучит вполне недвусмысленная, покаянная фраза: «Почему народовольцы скрыли от нас, что террор не только жертва, но и ложь, но и кровь, но и стыд?» Вполне искренней можно считать и повесть Савинкова-Ропшина «Конь вороной»(1923 год), где с редкой силой раскрыта жестокость и бессмысленность белого террора. Вряд ли можно полагать, что Савинкову кто-то надиктовывал его знаменитое заявление «Почему я признал Советскую власть», написанное после ареста на Лубянке. Но больше всего об искренности Савинкова свидетельствуют его стихи: ...Нет родины - и всё кругом неверно, Нет родины - и всё кругом ничтожно, Нет родины - и вера невозможна, Нет родины - и слово лицемерно, Нет родины - и радость без улыбки, Нет родины - и горе без названья, Нет родины - и жизнь как призрак зыбкий, Нет родины - и смерть как увяданье... Нет родины. Замок висит острожный, И всё кругом ненужно или ложно... Зинаида Гиппиус, несмотря на всю неприязнь к «позднему» Савинкову ( для которой имелись, кроме политических, и личные, женские мотивы), опубликовала его стихи через шесть лет после смерти, в 1931 году. Вкусу поэтессы можно доверять, хотя многие другие стихи сборника можно отнести к декадентским. Последний роман Таким же болезненным, абсурдно-изломанным можно назвать и последний роман Савинкова. Он переходил советскую границу в 1924 году в странной компании - вместе со своим адъютантом бароном А. Дикхоф-Деренталем и его женой. После ареста их разлучили, но вскоре Савинков получил возможность встречаться на Лубянке с бывшей баронессой Любовью Ефимовной Дикхоф-Деренталь, которую назвал своей любовью. После смерти Савинкова её надолго изолировали от общества. Она почти двадцать лет провела на Колыме, а умерла в 1960 году в Мариуполе. Воспоминания её не были записаны. Не осталось, к сожалению, никаких воспоминаний и от Веры Глебовны Успенской. Но если перед броском в окно он вспоминал о вологодской ссылке, то в первую очередь -о ней, своей первой и самой счастливой любви. 31 января, в день 130-летия Б. Савинкова, в музее «Вологодская ссылка» пройдёт премьера спектакля « Конь бледный» по произведениям Б. Савинкова и З. Гиппиус. Постановка Вологодского камерного драматического театра ( режиссёр Я. Рубин, в ролях В. Чубенко и И. Джапакова). Накануне, 30 января, в музее состоится заседание исторического клуба с дискуссией о Савинкове.
Комментарии (0)