Дело было под Полтавой Карл XII вел свою непобедимую армию на Москву. Москва готовилась к обороне. Укрепляли Кремль (эти земляные укрепления сохранились до сих пор). Но на пути шведов к Москве встала небольшая крепость Полтава. И ее надлежало взять. Накануне решающего сражения под Полтавой в ночной темноте Карл XII, гроза Европы, подъехал к русскому лагерю. И никто не мог отговорить Карла от этой безумной затеи - его смелость, его жажда риска были беспредельны. И в темноте напоролся на русских караульных... Первый караульный, увидев внезапно возникшие из темноты конные фигуры шведов, в ужасе бросился бежать. Карла это не остановило. Он поехал чуть дальше - на огонек. И оказалось, это костер, вокруг - казаки. Карл наскочил на казацкий караул. Король выхватил пистолет и выстрелил в казаков. Казаки ответили ружейным огнем. Одна из пуль попала королю в ногу. Адъютанты подхватили короля и вместе с раненым скрылись в темноте. Но ранение короля в какой-то мере сказалось на исходе битвы - он, дерзкий полководец, уже не мог по-настоящему руководить своими войсками. И дух шведских солдат сразу упал. И вот что примечательно - Карл XII был ранен казачьей пулей. Нет, не удалась измена гетмана-предателя Мазепы. Он обещал Карлу XII привести под его знамена все казацкое войско. Но с Мазепой на сторону шведов перешла лишь его небольшая часть. Казаки, как и вся Украина, остались верны России, православию, русскому царю. Как и во времена Богдана Хмельницкого, звучал клич: с Москвою на вечные времена! Перед боем в русских войсках прочитали приказ Петра: «О Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, жила бы только Россия в славе и благоденствии». И Петр на гнедом коне, в ярком зеленом мундире с красной поддевкой (казалось бы, удобно как мишень), распрямившись во весь свой огромный рост, повел войска к великой победе. В него стреляли почти наверняка, но пуля пробила лишь его треуголку. «В штыки, ребята!..» - подхватил клич поручик Алябьев. Рядом, в солдатском строю, были свои верные люди, крепкие вологодские мужики, одетые в военные мундиры, - охотники, медвежатники, ходившие с одним ножом на медведя. И москвичи, и ярославцы, и ар-хангельцы, и новгородцы - вся Россия шла в штыки на шведа. И нет в мире силы, которая бы устояла перед русским штыковым ударом! Виктория была полная. Шведы потеряли более семи тысяч убитыми (русские - тысячу с небольшим). С Полтавы навсегда Россия стала великой военной державой. *** А вот сержанта Мартынова, бежавшего со своего караульного поста, хотели отдать под суд. Могли лишить и имения, и дворянства. Но заступился за него друживший с ним поручик Алябьев. Вологжанин Алябьев ходатайствовал за приятеля перед земляком, тоже во-логжанином, господином Алексеем Васильевичем Макаровым, важной персоной в кабинете самого государя. И Макаров заступился, выполнил просьбу земляка-вологжа-нина. Так в пылу победы про поступок Мартынова и забыли. Но сам Мартынов не забыл, кому он обязан заступничеством. И память о том в роду Мартыновых осталась спустя многие годы. Потом, по воле фортуны, более чем через век встретились случайно в Москве правнуки тех участников Полтавской битвы - вологодский помещик Алябьев и пензенский помещик Мартынов, и - вот ведь как бывает! - сошлись по-приятельски, как их прадеды. И Алябьев приглашал Мартынова при случае посетить его вологодское имение. Блеск Алябьевой Алябьевы в Вологодской губернии были очень уважаемой фамилией. С древних времен многочисленный род Алябьевых владел имениями вологодскими, ярославскими и владимирскими. В Вологде с великим уважением относились к Александру Васильевичу Алябьеву, который, будучи советником Вологодской казенной палаты, проявил недюжинные таланты в коммерции и таможенном деле. Затем, уехав из Вологды, он сделал блестящую карьеру, стал сенатором, видным государственным мужем. А сын его, Александр Александрович Алябьев, стал известным сочинителем музыки, вся Россия поет его романс «Соловей» и другие сочинения. Правда, вологодский помещик Василий Федорович Алябьев никакими особыми талантами не обладал. Зато имел красавицу дочь Сашеньку. Она на вологодских сливках и чистом воздухе расцвела так пышно и ярко, что производила фурор в обществе в свои неполные шестнадцать лет. И отец понял - это дар Божий, главная его ценность, и решил переехать в Москву, лелея себя надеждой - здесь Сашенька может сделать самую блестящую партию. И красота Сашеньки фурор в первопрестольной сразу произвела. Все заговорили о ней в Москве, мол, первая красавица. Но появилась соперница - тоже редкой, удивительной красоты -Наталья Гончарова. И на балу у танцмейстера Иогеля Пушкин, впервые увидев двух красавиц, отдал пальму первенства Гончаровой. В своей книге «Рядом с Пушкиным» (М., 1998 г.) Вадим Соколов задается вопросом, почему «Пушкин отдал предпочтение Наталье Гончаровой - дочери наследника расстроенного майората, на коем висел миллионный долг, а не другой московской красавице, не менее блистательной Александре Алябьевой, отец которой, весьма состоятельный помещик, владел имениями во Владимирской и Вологодской губерниях». Ответ тут один - страсть. Впрочем, поэт вполне отдал день красоте Алябьевой. В стихотворении «Вельможе», сравнивая двух красавиц, он написал про «блеск Алябьевой» и «прелесть Гончаровой». Эти строки обессмертили ее. «Блеск Алябьевой» - это осталось уже навсегда. А Вяземский, тоже сравнивая этих двух красавиц, в письме к Пушкину назвал красоту Алябьевой «классической» в отличие от «романтической» красоты Гончаровой. Впрочем, в ее красоте было что-то, пожалуй, южное, восточное - черные прекрасные волосы, жгучий глубокий взгляд, хотя по характеру она была спокойна, ровна, даже несколько холодна, в ней сочетались контрасты, как бы несоединимые черты, которые тоже удивляли. И хотя Пушкин избрал Гончарову, все равно Алябьеву называли украшением Москвы. Вяземский писал: «Бегали за нею, толпами окружали ее, смотрели в глаза, лезли на стулья, на окна...» Конечно, отец ее, Василий Федорович, был доволен успехом дочери. И, разумеется, совсем тайком не возражал, что Пушкин выбрал Гончарову, такого зятя уж никак не надо, сочинитель - какой он зять?.. Однако несколько смущало, что блестящей партии пока не находилось. И, видно, следовало еще подождать... Астролог Лермонтов На новогоднем маскараде в декабре 1831 года у Александры Алябьевой произошла памятная встреча с Михаилом Лермонтовым, и не из приятных. Помнится, после очередного танца, отдыхая, она болтала со своей новой приятельницей Натали Мартыновой. И пригласила Натали приехать к ней в гости в вологодское имение. И та обещала, что приедет непременно. И вот тут в обществе появился некто, изображающий астролога, в колпаке, черном плаще, осыпанном звездами, и огромной книгой под мышкой. Воспользовавшись паузой, он вышел на середину зала и раскрыл книгу. «Это книга судеб», - объявил он. И начал читать. - Кто это? - спросила она у Натали. - Мишель Лермонтов, -сказала Натали. - Кстати, мой поклонник. А Лермонтов уже читал одно послание за другим. То дружеские, то колкие. Прозвучали уже послания «Н.Ф.И.», «Бухарину», «Трубецкому», «Павлову». И объявил: «Алябьевой». Она вздрогнула от неожиданности, но подумала, что сейчас услышит приятный сюрприз. А Лермонтов прочитал: Вам красота, чтобы блеснуть, Дана, В глазах душа, чтоб обмануть, Видна. Но звал ли вас хоть кто-нибудь - Она! Слова «Она» Лермонтов, читая, выделил насмешливой интонацией. Она возмутилась, смешалась. Чуть не расплакалась. - Успокойся, - просила ее Натали. - Все знают: Лермонтов - желчный насмешник. Считает себя поэтом. А какой он поэт... И тут Лермонтов объявил следующее послание: «Мартыновой». В послании говорилось о каком-то споре, об уме, короче, что-то невнятное, хотя вроде бы и не обидное. - Беда, - вздохнула Натали, - это беда, когда берется писать стихи человек без таланта. Такой, как Лермонтов. Мой брат Николай пишет стихи лучше его. *** В то время Лермонтова в обществе поэтом не считали. Никто еще не знал, что в России появился новый великий талант. Появился новый гений. И невозможно было предположить, что брат Натали, Николай Мартынов, совершит преступление -убьет на дуэли гениального поэта. И в этой трагедии будет отчасти замешано имя Натали Мартыновой. ...Ему было всего двадцать семь. Он - целая эпоха русской литературы. Он мог быть эпохой мировой литературы. Белинский писал: «Мы лишились в Лермонтове поэта, который по содержанию шагнул бы дальше Пушкина». Он сравнивал себя с одиноким парусом в море, который мятежно ищет и жаждет бури... Продолжение следует.
Комментарии (0)