Деревня начавшегося третьего тысячелетия потеряла главных хранителей фольклора. Теперь уже нет стариков, которые могли бы поведать о прежней жизни через бывальщину, сказку, песню, частушку и устный рассказ. Современная деревня в тяжелейшем нокауте. Брошенная на произвол судьбы, она всеми своими остатными силами цепляется за землю-кормилицу, надеясь лишь на себя. Приходится удивляться терпению и стоянию её жителей, которые должны бы исчезнуть с лица земли, однако не исчезают. Жизнь даже в выморочном селении продолжается благодаря великому трудолюбию русского человека, теперь уже не только селянина, но и горожанина, кто одну половину года живёт в городе, вторую - в деревне. Мы живы. Жива с нами и цивилизация. Почему? Да потому, что охранением теперешней жизни занимались наши прапрародители. От времён забытого Рюрика несли они в предстоящую жизнь вместе с неиссякаемой потребностью производить на земле всё во благо тела, души и духа, и то, что связано с очищением совести, то есть с Богом, жившим в их сердце как сбережитель всего светлого и святого. Работая в редакциях газет «Вологодский комсомолец» и « Красный Север», я постоянно пропадал в командировках. В основном на востоке области, чаще всего наведываясь в Тар-ногский, Нюксенский, Кичменгско-Городецкий, Никольский и Великоус-тюгский районы. У меня сохранилось более сотни блокнотов. В них - фрагменты живой речи нашего населения, зачерпнувшей свою энергию из глубин XX, XIX и даже XVIII столетий. Иногда задумываюсь: сколько вёрст мною пройдено в молодые и зрелые годы? Тысяч сорок, пожалуй. И потому повстречался с уймой народа. О каждом хотелось бы написать хороший рассказ. Однако уже не успеть. Потому и пишу лишь фрагменты. Раскрываю свои записные книжки. А в них - трепещущие слова многоголосого русского стана. Словно сама Россия глядит на меня с пожухлых страничек, и я, как затерянный странник, опять ощущаю себя на дороге, которой иду, не спеша, к чуть теплеющему закату, словно к алому лебедю, опустившемуся в лугах. Бесплатный концерт Отцу 92 года. Дочери - 60. Отец на печи. Свешивает бусоволосую голову, отрывая её от подушки. - Опять красивое платье одела? Лицо у дочери осияло. - А как! Ведь на вылюдье выхожу! Сёдни артисты из городу приезжают. - Вылягивать будут? - Не вылягивать, а плясать! - Может, и мне туда сползать? А-то лежу, как лежанка. Всё хоть костьё разомну. Дочь невесело замечает: - Да у тебя и костюма-то нету... - И впрямь, - вздыхает старик. - А народ-то, как думаешь, соберётся? - Ещё бы ему не собраться! - Пощо же такое? - Пото, що бесплатно... Врозь Разговорились двое. Через забор. - Огород-то у вас большой. - В два хозяйства ведём. - Вместе? - Врозь! - Почему? - Мы удобряем его, нагинаясь. А они, зеворотя на небеса. - А разница в чём? - В навозе! У нас он коровий, в кучках, на кажной гряде. А у них - воробьиный. Весь, как есть, в небесах. Отто-ля и удобряет. Веселухи - Как живёшь, Александровна? - Хорошо! - То-то выглядишь веселухой! Не вино ли пила? - Чай, Петровна! - Индийский? - На индийский пензии не хватает. хомора. - Но ведь это отрава?! - В первый раз и глонула, ровно отраву. Налила себе в чашку. Думаю, всё, распрощаюсь с душой. А она, эта чайная гадинка, подняла меня, как на крыльях!.. Ну-ко что это я? Ты стоишь под окном. Я - в окне. Заходи-ко давай! А, Петровна? У меня, вон, и чайник кипит. Посидим! - Ой, не знаю. Потом, Александровна. Вот как выпью свой чай. Он ведь тоже не со слонами. Как истрачу его, так к тебе и приду. Может, тоже сделаюсь веселухой! Затылок к затылку - Как молодые-то нынче живут? - Да не так, как вначале. Вначале-то - личико к личику, сердце к сердцу. А тепере - затылок к затылку. Отчего? Оттого, что харахтером не сошлись. Он - вскипчивый. Она - попе-рёга. Всё нынче врозь. И кошельками врозь, и подушками на кровате. Часовенка Череповчанин Иван Валентинович Комаров, выйдя на пенсию, поселился в деревне Великий Двор. Обустроил старенький дом, посадил огород. Вечерами, время от времени стал выгонять самогон. Не на продажу, а для себя, дабы не тратиться на вино, на которое его скромной пенсии не хватало. Из чего он только его не гнал! Из сахарного песка, зерна, картофеля, топинамбура и даже рогоза. Раз пять его пытались оштрафовать. Приходили на дом, надеясь найти самогонку и аппарат. Но Иван Валентинович опытно прятал. Однажды спрятать всё-таки не успел. Приехавшая из города тройка, представлявшая раймилицию, райга-зету и партконтроль, застала его врасплох. Комаров успел лишь схватить четвертную, налить в неё из ведра и поместить стоймя на дно сундука, стоявшего тут же, в кухне. С сундука и начали обыск. Вытащили бутыль. Отковырнули бумажную пробку. Налили в три стакана, дабы утвердиться, что не ошиблись. Выпили с маху. И изумлённо уставились в три пары глаз на хозяина дома. - Это ж вода. - Вода, - согласился Иван Валентинович. - А для чего её прячешь? - Так ведь она неживая. - Какая ещё неживая? - Обычай у нас тут такой. Как человек помирает, его раздевают и обмывают. А воду эту, с тела его, не куда-нибудь там выплёскивают, а сливают в бутыль, - Комаров кивнул на стоявшую на столе, как часовенку, четвертную. Проверяльщики побледнели и один за другим выскочили во двор, где у них тут же вычистило желудки. Было это в 1980 году. Наезжало в Великий Двор ещё несколько грозных комиссий. Но ни одна из них к Комарову больше не заходила. Косой поворот - Никогда так нормально не жил! Две квартиры, усадьба в деревне, новый Фольксваген. Жена разнаряжена, как царица! Денег пачки... Кто всё это сказал? Синеглазый, при галстуке, в сером костюме, словом, самый обыкновенный. В то же время один из тех, кому ведом косой поворот золотого ключа, открывающий дверь к богатству, средь которого затаилась, как тать, очень тихая и глухая, никогда невидимая тюрьма. Взятка Вся порода у жёнки, как кремень. Особо отец её Александр Андреевич Хазов. В 30-м году с мужиками из Пи-гилинки строил в лесу бараки. На стройку эту он мог бы и не ходить. Но не было личностных документов, и его, коли брыкаться будет, обещали ввести в кулаки. Осенесь нагнали в Ширегу поселенцев из Украины. И пошёл Александр Андреевич к Дулову, главному ихнему конвоиру. Тот лежит на ватниках в люльке, и пистолетами обложился. Хазов ему говорит: - Отпусти в Москву, к брату. Дулов не возражает. Но ставит условие: - Даю три дня. Опоздаешь - станешь врагом народа. Хазов времени зря не терял. В тот же день в телячьем вагоне уехал в Москву. Добыл у брата справку с печатью, по коей он значился как гражданин. Раздоволен. Теперь, продав дом, он сможет уехать с семейкой куда угодно. К Дулову он несёт корзину с бутылками первача, холодной телятиной и грибами. И сотельную ещё. Целый вечер сидят как два друга. Пьют и песни поют. На прощанье ажно расцеловались. А наутро, чуть свет, Дулов даёт сельсоветским властям установку: Хазова раскулачить и срочно отправить в район. Сгинул Хазов, словно его и не было в Пигилинке. В деревне терялись в догадках: за что? Лишь полгода спустя Дулов по пьяни проговорился: - Хазов сам виноват. Заявился ко мне со взяткой. Взял ли я эту взятку или не взял - всё равно бы мне не было веры, каб оставил его на свободе. А без веры, куда меня в нашем утайливом деле? Только в расход... На белом коне Толя Форсов приехал в деревню с войны без обеих рук и без глаза. Что уж делать? Хочется жить и такому. Привязал вместо рук деревяшки. К правой - нож прикрепил, к левой - вилку, и начал ходить в поскотину по грибы. За лето по 25 корзин рыжиков приносил. И в колхозе стал не натдатком. Научился править конём. Куда председатель пошлёт - туда и поедет. Как увидишь Толю верхом, так и знаешь: сейчас привезёт до людей какую-то новость. Запомнился день 9 мая. Толя на белом коне, весь распаренный, подъезжает к деревне, блестит одним глазом и громко, по всем переулкам: - Кончилась мятка! Гитлера уломали! Мало-помалу начали возвращаться с войны мужики. Толя и затужил: «Все люди как люди. А я рядом с ними - не человек...» Одна девица хотела, чтоб Форсов на ней женился. Но тот ей сказал: - Ты меня через месяц возненавидишь. Оттого на девке и не женился. Никому не хотел быть в обузу.
Комментарии (0)