Груниным ребятам, Кучу-мовым Тольке и Шурке, хорошо, их изба - рядом, они все видят. В доме у них грязно, и ноги у ребят никаким щелоком в бане не отмоешь, черные. И сами они черные, как воронята, в отца пошли. Их отца в деревне прозывают Махном, такой он смуглый и лохматый, да еще постоянно в седле, потому что у него нет ног. Лошадь ему выделили на Стройке, где он служит то ли счетоводом, то ли надсмотрщиком. Стройка - это вовсе и не стройка, а поселение для ссыльных поляков. Они построили бараки, разбили огороды и заготовляют лес для сплава по речке Куданге. Чем питаются поляки, мы не знаем, но когда Махно в котомке привозит со Стройки соль и сахар, в доме у Груни становится веселее. Махно приезжает домой ночью, привязывает лошадь к крыльцу и прямо из седла переваливается на крыльцо, оттуда - в дом. Груня, жена, ему помогает. Всего ребят у них пятеро. Они - немтыри, почти ничего не говорят. Семья до недавнего времени жила на Стройке среди поляков и с обычаями нашей деревни освоилась еще не совсем. *** Через некоторое время после войны поляков на Стройке не стало, куда они подевались, никто из деревенских не видел. Не стало и Андрея Махно. Чтобы не быть иждивенцем, он повесился на перекладине во дворе. Сначала нам было страшно, но скоро все забылось. В этой же семье живет и брат Андрея, Сано, по прозвищу «Пыта». Ему лет тридцать, и он немой с детства. Каждое утро Пыта ходит по избам за подаянием. Все, что попадает в его хол-щевую торбу, идет на пропитание Груниной семьи. А вообще Пыта свой скудный хлеб ест не даром: он и на сенокосе работник, и в огороде. Когда наши идут на праздники в соседние деревни, Сано-Пыта лежит где-нибудь на бугорке, смотрит, как веселятся люди. Если наших парней гонят из деревни по итогам драки, Пыта торопится открыть полевые ворота, чтобы они успели удрать. За это и сам иногда получает по шее. Сельсовет несколько раз отвозил Пыту в Кувшиново, в дом убогих, но наш «тургеневский Герасим» каждый раз возвращался в деревню. Как уж он добирался до дому за сотни километров, одному ему известно. Из всей большой семьи Кучумовых в деревне обосновался со временем только Шурка. Он выправился, мужиком стал, трактористом, женился, но быстро овдовел. Прожил недолго, сказалось послевоенное лихолетье. Сын его топчет сейчас нашу деревенскую улицу, и то ладно. От остальных грунькиных и следочка в деревне не осталось. Как на воде. *** На другой стороне улицы - избы братьев-спирят (по отцу Спиридону). С войны вернулись двое: Михаил и Александр. Дмитрий погиб. Семьи у них большие, хлеба и картошки требуется много. У Мишки шесть дочерей, он - кузнец. Про него говорят: «Что плохо лежит, то к Мишке в дом прибежит». В доме у него полно всякого хозяйского инструмента, который нам часто приходится просить на время, и Мишка не отказывает. Посредине комнаты у них стоит «буржуйка», и Мишкины девки все время в тепле, и пекут на печке картошку или жарят ее на говяжьем жире. От этого запаха кружится голова. Ульяна, тихая женщина, хозяйка, иногда дает и нам по картофелине. Нам стыдно, но мы берем и едим. Мы в деревне - приезжие, и своего хорошего огорода у нас пока нет. Ульяна все время болеет, зато дочери растут как на дрожжах. Девки - большие плясуньи, такие дома долго не засидятся. Катька, средняя по возрасту, в метель побежала к соседям на игрище, платком по самые глаза закуталась и рванула напрямик, забыв, что около избы колодец. Так, солдатиком, и улетела вниз, говорит, что не успела и испугаться даже. Отец услышал, выскочил в чем был, цепь с ведром в колодец скинул - и за дочерью вниз, а оттуда вместе с девчонкой и поднялся. И не заболела ведь Катька после такого купания, жиром медвежьим выходили. Скоро Катька, как и старшая сестра, выйдет замуж на Пронин Починок, что стоит в лесах в пяти километрах от нашей деревни. Две ее младшие сестры уедут в Челябинск, и только Санька не решится оставить деревню. Она накинет на себя петлю, получив повестку на торфоразработки под Ленинград. Ульяна скоро умрет, и овдовевший Мишка приведет в дом соседку Груню, но проживет недолго, заболеет, и, чтобы долго не мучиться, выпьет серной кислоты, которая всегда была у него под рукой для паяльных дел. *** У всех спирят фамилия Сошиловы. По соседству с Мишкиной избой стоит изба его брата. У Сашки Спирина в семье тоже прилично едоков: жена Евдокия, двое сыновей, три дочери. У хозяина прозвище «Кутя», у сыновей - «Циля» и «Коко». Прозвища не злые, а так, на всякий случай. Старший сын, Мишка, из отцовского дома ушел в примаки на другой конец деревни. Главное богатство младшего, Шурки, - гармонь. Шурка играет складно, он учится в семилетке. Сестра его, Фаина, работает в столовой, и Шурке часто перепадает кусок-другой белого хлеба со сливочным маслом. Завидно, но что поделаешь. Шурка - наш сосед, и возится со мной, малолеткой, по праву старшего, учит всякому мужицкому рукомеслу. А мои братья по случаю голодухи отданы в детдом, а самый-самый старший служит в армии. Так что мужиков в нашем доме нет никого, кроме меня. Шурка учит играть на гармони, но у меня едва хватает силенок, чтобы растянуть меха. Недавно Шурка надел ремни мне на плечи и благословил идти мимо нашего дома. Я иду, в сторону окон не смотрю, мне не по себе, потому что мать наверняка смотрит на улицу. Растягиваю меха, гармонь что-то басит, это - настоящая пытка. А Шурка стоит у себя на крыльце и хохочет. Покрестьянствует семья этих спирят недолго: Шурка после семилетки уедет в Челябинск, устроится работать на завод, девки выйдут замуж за кадровиков и уедут в соседний лесопункт. Уйдут из жизни их родители, и изба еще долго будет пустовать и смотреть на улицу осиротелыми окнами. *** Дольше всех из Сошило-вых держится изба третьего спиренка - Мити. Стоит она на взгорке. Хозяйством правит его жена Аграфена с оставшимся в деревне сыном Сашкой. Братья его - Мишка и Васька - обосновались в Ленинграде. Сашка - гулена. Катьку, свою будущую жену, он в дом вести не спешил, но та его перехитрила, добыла у местной швеи, глухой Федо-сьи, выкройки, сшила за ночь рубаху и наутро пожаловала к своей будущей свекрови. Отказывать в этом случае в деревне не принято, и пришлось поздним числом играть свадьбу. Эта семья, по сравнению с другими спирятами, оказалась самой приспособленной к деревенской жизни и самой плодовитой. У Катерины сейчас во многом количестве не только внуки, но и правнуки. На месте старого дома поставили новый большой, с мезонином, окнами на две улицы. Сашка отслужил в Германии, вернулся и вел разностороннюю деятельность: работал в колхозе, даже бригадиром, был продавцом, мог фотографировать, чинить радиоприемники... Все наши деревенские продавцы из-за легкости доступа к спиртному быстро приобщались к выпивке, эта доля не обошла и Сашку. Магазинное дело пришлось оставить. В лесу он чувствовал себя как дома. Уйдет, бывало, с мужиками в лес за грибами и исчезнет. Мужики, потеряв его, возвращаются домой, а он, оказывается, километров за пятнадцать на-прямки ушел в другую деревню вино пить. Один раз мне довелось сходить с ним на глухариный ток. Глухариные тока к тому времени были уже очень редки и мало кто знал их места, а Саша Митин знал. Вышли мы из деревни ближе к полуночи и долго шли по снегу, по насту, через набухшие ручьи, порой проваливаясь до пояса, шли через леса и пожни на сосновый бор, который явно находился в соседней области, Костромской. Пришли туда на рассвете, мокрые, прозябшие. Устроились под елкой и стали ждать рассвета. Я впервые был на току и плохо ориентировался что к чему, от усталости больше дремал, чем прислушивался. И вот первая птичка какая-то пискнула. «Пора, - толкнул меня в бок Митин, - сейчас начнут». Знаю, что песня глухаря похожа на треск ломающихся сучьев, на скрип гороха под сапогами, стараюсь различить похожие звуки в темном лесу. Слышу, где-то большие крылья захлопали. А Саша уже исчез куда-то, и вдруг - грохот ружейного выстрела. Начинает светать, по направлению выстрела продвигаюсь в надежде пристроиться к чужой удаче, наконец, вижу своего соседа - у него застряла гильза в стволе, он подзывает меня к себе и просит одолжить ружье: все равно из меня охотник никудышный. Отдаю свою «переломку» и весь небольшой запас патронов, он скрадывает птицу и сваливает ее с верха дерева. Вот и все. Уже светло. По другой стороне лесной речки, над грядой низконизко протянула стая темных птиц. «Гуси прошли», -поясняет мне Митин. Когда это случается, бабы выходят на улицу и, запрокинув головы, смотрят в небо, крестятся и повторяют: «Путем-дорогой». Так они желают доброго пути летящим птицам. Под ногами у баб крутятся ребятишки, они тоже смотрят вслед улетающим стаям, и их маленькие сердчишки щемит пока необъяснимая тоска, щемит, и все тут. В деревне Саша разделывает глухаря и половину его, по-честному, приносит нам домой. Так же в деревне делают, когда удается подстрелить и зайца, пусть хоть пятеро мужиков его гоняли. *** Больше шести десятилетий прошло после окончания великой войны. На спи-ринской стороне улицы значительных перемен больше нет, если не считать ее почти постоянное безлюдье, не замечать потемневшие и покосившиеся от времени дома с дырявыми крышами, если не удивляться, что вместо привычного стада коров по улице прогоняют стайку коз или одинокого бычка. Сохранился колодец, неухоженный, вода в нем какая-то безвкусная, пахнет землей. В деревне объясняют это тем, что якобы ключ ушел. Ключ ушел и в двух соседних колодцах. «Ушел» оттого, что усилиями местного колхоза осушено близлежащее болото, торф выгребли и вывезли на поля, урожая это не прибавило, а бывшее болото, где когда-то гнездились чибисы и утки, ускоренно зарастает осиной и березой и более не регулирует водоснабжение деревенской земли. Подземные ручьи, питавшие колодцы, иссякли. Если бы дожили до этих времен спирята, им было бы очень не по себе: ведь они не чувствовали себя беспомощными даже в сталинские времена, даже после войны, а тут - хуже войны.
Комментарии (0)