В русском городе Харбине

Для борьбы с советами наш земляк начал сотрудничать с японцами

Удостоверения личности с японскими иероглифами, денежные векселя марионеточной республики Маньчжоу-Го и другие интересные документы хранятся в одном из архивных дел областного УФСБ. В нем - кристальный срез сразу нескольких временных эпох: противоречивых, героических, но и одновременно трагических для тех соотечественников, кто волею судьбы попал на чужбину и оказался перед непростым нравственным выбором.

Друзья-перебежчики

В августе 1945 года десантные отряды Красной армии, почти не встречая сопротивления японских войск, заняли китайский город Харбин. Вместе с авангардом наступающих частей в город вошли и специальные группы контрразведки Смерш. У них на руках имелись агентурные списки лиц, входивших в руководящий состав различных антисоветских организаций, активно сотрудничавших с японскими оккупационными властями. 

Одними из первых были арестованы белоэмигранты Александ­ров, Кононов, Пацковский и Новокрещенов. Уроженцы разных российских городов, они имели схожие черты биографий - все четверо были кадровыми военными царской армии, все служили потом под началом Колчака, а уже в эмиграции стали штатными сотрудниками японской военной миссии в Харбине.

Попал в эту четверку и наш земляк - уроженец Устюжны Игорь Пацковский, выходец из старинного дворянского рода. Как и многие представители дореволюционной знати, он получил военное образование и встретил Первую мировую войну поручиком Царскосельского полка. За личную храбрость был награжден различными орденами, дослужился до штабс-капитана, а когда уже после революции армия просто разбежалась из окопов, тоже подался на родину.

Осенью 1917-го Пацковский в последний раз ненадолго заезжал в Устюжну. И, по некоторым данным, приезжал не один, а со своим бывшим сослуживцем и другом Николаем Кононовым, которых жизнь затем свяжет почти на три последующих десятилетия.

В общей неразберихе друзья-офицеры как-то добираются до Казани. Что было дальше - не совсем понятно. По одним сведениям, как бывших военспецов, Кононова и Пацковского зачислили на ускоренные курсы командиров Красной армии, но в августе 1918-го они бежали и присоединились к наступавшим на город белым отрядам Каппеля. По другим - просто дождались каппелевцев в Казани, где в полном составе Академии Генштаба (а такой факт действительно имел место) перешли на сторону белой гвардии.

Впоследствии Пацковский оправдывал это тем, что, как дворянин, был не согласен с происходившими революционными процессами и особенно был недоволен заключенным в Бресте мирным договором с немцами, против которых еще недавно воевал.

Как стать легитимистом

Как бы там ни было, и Пацковский, и Кононов оказались в армии Колчака, и не просто офицерами, а на весьма высоких должностях. Наш земляк стал начальником штаба дивизии, его друг - исполняющим обязанности командира корпуса.

Но военное счастье изменчиво. Зимой 1920-го армия Колчака была разгромлена, а самого адмирала расстреляли на берегу Ангары. Отойдя с остатками разбитых войск в Забайкалье, Кононов и Пацковский перешли под начало атамана Семенова, имевшего дурную славу из-за своей жестокости. А когда атаман тоже подался в бега, ушли на сопредельную китайскую территорию и осели в Харбине, считавшемся тогда русским городом - по разным оценкам, здесь скопилось от 100 до 150 тысяч наших соотечественников.

Быстро выяснилось, что прежние чины и полковничьи погоны в эмиграции не котируются. Чтобы прокормиться, бывшие офицеры были готовы на любую работу. В этом плане история устюжанина весьма показательна. Больше года он числился безработным и находился на иждивении своей новой супруги. Затем трудился конторщиком, служащим гаража и комиссионером, а в начале 30-х стал полицейским надзирателем на местной железнодорожной станции. В свободное же время посещал собрания различных белоэмигрантских организаций, жаждавших когда-нибудь снова вернуться в Москву и Петроград. 

Правда, весь пыл «освободителей» обычно уходил в слова, и потому на них мало кто обращал внимание. И даже после того, как сотоварищи «назначили» Пацковского начальником штаба некоего монархического объединения, заодно присвоив ему звание генерал-майора, в социальном и материальном плане для устюжанина мало что изменилось. Он все так же работал станционным надзирателем, разве что став при этом «легитимистом». Так в Харбине прозвали русских эмигрантов, входивших в монархическую лигу, и оппонирующих другим эмигрантским объединениям, радеющим за создание «в будущей России» конституционной республики, или директории. 

Вообще, Харбин тех лет был своеобразным городом. Здесь умудрялись сосуществовать попавшие под японский протекторат китайские власти, многотысячные представители белоэмигрантских движений и администрация находящейся до 1935 года в собственности СССР Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). 

Советские спецслужбы прекрасно знали и о «легитимистах», и об осевших в городе «кадетах», но поначалу просто закрывали на них глаза, так как те «шли в походы» исключительно на словах, предпочитая грызню между собой. 

Сдали всех

Все изменилось, когда Япония стала готовиться к большой войне с СССР и резко активизировала разведывательную деятельность. Штаты военной миссии в Харбине были увеличены, в ней появился специальный 2-й отдел, почти целиком сформированный из белоэмигрантов. Оказались в нем и Пацковский с Кононовым, встретившие здесь же своих сослуживцев по колчаковской армии - Александрова и Новокрещенова. Тогда же все четверо сменили гражданство, получив паспорта граждан Маньчжоу-Го.

На сотрудников второго отдела были возложены функции по подготовке обзоров военных статей из советских газет, а также написание справок о тактике действий штурмовых отрядов Красной армии. Две такие справки лично написал Пацковский, но сильно ошибся в расчетах. На занятие Харбина Красной армии понадобилось не три месяца, как предполагали аналитики второго отдела, а чуть больше суток.

Оказавшись в тюрьме, четверо белоэмигрантов стали активно сотрудничать с советской контрразведкой, дав подробную информацию на 138 своих сослуживцев из второго отдела японской военной миссии. Но приговор военного трибунала все равно был суров: Пацковский и Кононов получили по 15 лет лагерей, Александров и Новокрещенов - по 10.

А потом наступила середина 90-х, когда на несколько лет вошло в моду представлять всех бывших белоэмигрантов эдакими воинами света с борьбе с «большевистской заразой». Справедливо или нет представлять - вопрос открытый, перегибов хватало с обеих сторон. Но дело направили на пересмотр, и один из дальневосточных прокуроров, видимо как раз и следуя «моде», всех четверых обвиняемых оправдал и реабилитировал. Причем сделал это с формулировкой, которую можно считать шедевром юриспруденции тех лет: «На них, как на иностранцев, не совершивших каких-либо преступлений на территории СССР, действие (советских) законов не распространяется и уголовной ответственности по законам СССР они не подлежали».

Но сами «легитимисты» об этом удивительном вердикте пост-перестроечной Фемиды уже не узнали. Трое из четверых, включая Кононова и Пацковского, еще в начале 50-х скончались в тюремных больницах от туберкулеза. 

Ведь за все в этой жизни, как известно, приходится платить. А за предательство, пусть даже в силу обстоятельств, особенно.