«Он был настоящий русский мужик»
1065
Мой отец был фронтовиком, и военная дорога его была тяжела. В канун Дня Победы, как правило, вспоминают о боевом пути своих родственников, а я хочу поведать о том, каким знала своего папу по послевоенной жизни. Каким он был отцом - таким и бойцом.
Мой отец был фронтовиком, и военная дорога его была тяжела. В канун Дня Победы, как правило, вспоминают о боевом пути своих родственников, а я хочу поведать о том, каким знала своего папу по послевоенной жизни. Каким он был отцом - таким и бойцом.
Папины дочки
В семье до войны уже родились три девочки, и отцу очень хотелось, чтобы у него был мальчик, а тут появилась я. Тогда отец заявил, что младшую дочь он будет воспитывать сам, за что я ему благодарна.
Старших девочек он тоже воспитывал, но в строгости. Слово сказал - второго не жди.
Сестра Лидия уже в 16 лет была бригадиром на торфоразработках, первая лезла в студеную воду размывать торф - каторжная работа, за которую она получала полторы нормы хлеба, а заработанные деньги отдавались в семью. Лида рано ушла из жизни, а я, благодаря и ей, хоть и родилась в голодный послевоенный 1947 год, но голода не видела.
Вторая сестра, Зоя, от зари до зари работала в колхозе наравне с мужчинами. Зимой ее отправляли на лесозаготовки, и там она была в числе передовиков. Два раза работала в лесу в Белозерском районе, пару зим - в поселке Борисово-Суда (ныне Бабаевского района), откуда приехала с «премированными» отрезами на платья, новым костюмом и красивой белой шалью.
А дома, уже в Череповце, отец купил двум старшим дочкам по ботам с длинными голенищами, и сестры ходили в клуб нарядными.
Третья сестра, Дина, 1939 года рождения, нянчилась со мной. Иногда, играя, забывала про меня, и я лежала на голой земле, весело гулькая. Местные бабушки жаловались маме, говоря о том, что Динка простудит младшенькую. Дина также занималась домашним хозяйством, включая огород.
Так как я была «последышем» и отцу было уже за сорок, он относился ко мне иначе, чем к сестрам. Мама рассказывала, как он приходил с работы на обед и ел первое, а я своими ручонками ловила картошку из его миски. Мама не выдерживала и говорила: «Зачем ты ей позволяешь это делать?», а он отвечал: «Да ручки-то у нее не поганые».
Я ему не давала покоя: висла на шее, качалась на ноге. И тогда он широким ремнем привязывал мою ногу к ножке стола, и мы с ним продолжали свою трапезу.
Росла я бойкой: метко кидалась палками, быстро бегала и была грозой деревенских мальчишек. Всегда заступалась за девчонок и слабых. Отец мне всегда говорил, чтобы я себя не давала в обиду, но и первая никого не задевала.
Однажды мы так разодрались с мальчиком, что он разорвал на мне платье, сделав его халатом, а я свела на нет его рубашку и поставила «фингал» под глазом. Мама пожаловалась отцу, а тот ответил: «Зачем она будет уступать, когда ее обижают? Тебя, Рита, бьют, и ты бей, только никогда не реви. В жизни это часто будет, и важно, чтобы ты вела себя, как подобает нормальному человеку».
Не врать и не изворачиваться
Папа до пенсии проработал бригадиром и попадал в очень непростые ситуации.
Однажды волчица с волчатам за одну ночь убила 17 лошадей, в том числе и 9 жеребят. Отец от этого похудел, осунулся, не спал все ночи напролет. В то время его могли посадить, но весь колхоз за него заступился, и этого не произошло.
В голодный 1947 год он, спасая семью, четыре раза ездил в Эстонию за пшеницей. А тогда такой бандитизм процветал на железнодорожных станциях и в поездах, что в последнюю поездку отец даже думал, что не вернется живым домой.
Во-первых, при посадке в поезд ему перерезали мешок с зерном, и его порядочно «вытекло». Затем в переполненном вагоне, стоя в тамбуре, отец увидел, что с обеих сторон его окружает хулиганье, и, если бы не знакомый проводник, который был из соседнего села, папе пришлось бы совсем плохо.
Отец пошел работать с девяти лет - пилил дрова для бумажной фабрики. Он тоже воспитывался в строгости и никогда не врал и не изворачивался, а честно нес свой жизненный крест. Поэтому, когда я попыталась ему соврать, он меня не наказал физически, а провел со мной беседу о том, что вранье все равно выплывет наружу и поэтому к нему не надо привыкать. И два особо показательных случая остались у меня в памяти.
В середине мая я возвращалась из школы. День был жарким, и мальчишки предложили искупаться. Все полезли в воду, а мимо проходила наша соседка, она заругалась и сказала: «Вот схватите менингит». Потом зашла к нам и все рассказала маме, а та в свою очередь - отцу. Он сказал мне: «Объясни, почему ты полезла в воду тогда, когда еще не было первой грозы?» И больше мне ничего не было.
Второй случай приходился на осень. Мы прошли полдороги в школу, и вдруг мальчишки говорят: «Давайте не пойдем в школу и скажем, что Ида Ивановна ушла на открытые уроки. А вот и Алексей Лисовин за зерном едет, и мы покатаемся на его машине».
Мы заскочили в кузов и целый день катались. Но родителей насторожило то, что учительница всегда заблаговременно предупреждала их об открытых уроках, и в итоге мы были разоблачены. И после этого случая я никогда ни в большом, ни в малом, никому не врала.
Нас, своих детей, ни отец, ни мать никогда не обзывали плохими словами, не говоря уже о том, чтобы материться. За всю жизнь отец только и назвал-то меня пару раз Риткой, и это уже было большим наказанием, и тогда я плакала.
Как я стала «топориком за пазухой»
Позднее эстафету своих домашних дел сестра Дина передала мне, так как сама стала работать на ферме телятницей. Я каждый летний день собирала два литра черники к обеду, и мы ели ее с молоком.
Вечером, к приходу старших с сенокоса, делала жаркое в устье большой печи на таганке. В пяти метрах от деревни стоял лес, богатый не только черничником, но и грибами. А в огороде соседка-старушка учила меня, как вносить золу под огурцы, применяя водный раствор борной кислоты, и у меня они росли, как на дрожжах, иные годы целые кадушки возили продавать в Череповец или близлежащие поселки. Старушки меня любили и хвалили за то, что я такая работящая. А я старалась, как могла, и драла ивовое корье, чтобы к школе купить кой-какую обновку.
Подрастая, стала у отца «топориком за пазухой». Везде мы с ним были вместе, и я зачастую выполняла сугубо мужскую работу: выпиливала строевой материал на дом и вывозила его из леса в одиночку. К моим каникулам отец брал делянку, и мы занимались заготовкой строевого леса и дров. Мне не составляло труда ставить бревно «на попа», работать вагой, рубить и сжигать сучья. А за лето необходимо было поставить около трех десятков стогов, по тонне каждый, чтобы получить с этого 15% себе для прокорма домашних животных.
Друг с другом народ жил не совсем мирно: часто бегали с доносами к директору совхоза товарищу Петухову, а тот - с руки разделка - все сено, собранное по клочкам, сам скидывал с сеновалов и увозил на колхозный двор.
«Таких людей, как дед Николай, совсем немного»
Особенно тяжело пришлось до 1964 года. Отец пришел с войны инвалидом (лишился глаза) и очень плохо видел, осколки из него выходили почти до самой смерти, и таких мужчин было большинство. Поэтому не хватало рабочих рук, навоз не вывозился на поля, и земли давали скудные урожаи. Таким образом, наш бедный колхоз присоединили к совхозу-миллионеру, носившему имя Ленина, и тогда стали платить кое-какие деньги и выдавать паспорта, без которых было никуда не уехать и нигде не устроиться на работу.
Отца в колхозе уважали и всегда приходили к нему за советом. Он никогда не унижал людей, не надсмехался над ними, а внимательно выслушивал. Уважал стариков, и это было привито нам, детям.
Отец был настоящим русским мужиком, жившим по христианским заповедям. У него никогда не было зависти и злости, и он все старался решить мирным путем.
Однажды в деревне появились три чужие лошади. В те времена часто наведывались цыгане и могли в любое время увезти этих лошадей. Тогда отец принимает решение срочно поставить животных в конюшню на полное довольствие. Через двое суток за лошадьми пришла уставшая девушка, вся искусанная комарами и оводами. Оказалось, что кони ушли за семнадцать километров от дома. Родители девушку накормили-напоили, и отец проводил ее вместе с беспокойным хозяйством. И такая благодарность светилась в глазах той девушки!
Еще один случай. За долги в очень бедной семье, где отец погиб на фронте, забрали корову, и мой папа всю жизнь не мог себе простить, что участвовал в этом гнусном деянии, часто заходил в ту семью и объяснялся, что это была не его инициатива. Семья уже давно его простила его, а папа все ходил и просил прощения.
Наш дом всегда был полон чужих людей. Ездили к нам то охотники и рыбаки, то знакомые из Череповца и других мест, и когда в 1982 году отец умер, все приехали провожать его в последний путь, заявив, что таких людей, как дед Николай, совсем немного на нашей большой Земле.
Комментарии (0)